Статьи
2 Ноября 2001 года

Колыбельная государственным тайнам

“Когда-нибудь, когда все тайное станет явным…” - любимое изречение, автора которого я, хоть убей, не помню. А ведь боюсь, не сбудется, не случится, по крайней мере, в обозримом будущем.

Бог с ними, с бессмертными тайнами: ну, сказал человек “Эту тайну я унесу с собой в могилу!” И унес. Может, это была поза, может – позиция. Его дело. Ну а как быть, когда позу одной из трех обезьян – “не вижу, не слышу, молчу” – ту, которая “молчу”, занимают целые государственные ведомства? Это их дело? Или и мое тоже? Ну, в смысле гражданина, которого государство призвало на гражданский форум?

В принципе любое государство имеет право на тайны. И право их охранять. Между прочим – без всякой иронии – дело нужное и деликатное. Ну, скажем, изобрели наши ученые и конструкторы новый двигатель для подводных лодок. Тайна? Еще какая! Но вот при испытаниях этот двигатель прохудился. Тайна? Наверное. А двигатель – атомный, а протечка означает смерть всего живого в радиусе N метров или километров – что тут тайна: сама авария? факт попадания отработанного топлива в окружающую среду? количество этого топлива, его состав? несовершенство испытываемой техники? Грань между государственной тайной и преступлением против человечества достаточно деликатна и, видимо, подвижна.

Вот тут бы и посадить за круглый стол конструкторов, испытателей, специалистов по безопасности и специалистов по экологии и попытаться договориться о границе между тайной и преступлением, дабы…

Посадить-то пытаются, но почему-то только экологов и отнюдь не за стол. Вроде бы прошли те времена, когда в СССР секретными считались выпущенные в США каталоги с тактико-техническими данными вооружения советской армии. Но страсть к тайне и потребность во врагах, покушающихся на эту тайну, по-прежнему живет и властвует в сознании уполномоченных ведомств. Логика охранения этих тайн в моем представлении примерно такая: для охраняющих тайна носит скорее ритуально-мистический, а не конкретный характер, поэтому, в чем она заключается, охраняющий не знает совсем или разбирается весьма слабо, а отсюда прямой вывод: накрыть зоной секретности сначала изделие, потом завод, где оно производится, город, в котором этот завод выстроен, область, где этот город расположен, а еще лучше – всю страну, где живут носители тайны. Что и было сделано с помощью железного занавеса в недалекие еще времена СССР. Страны той уже нет, а логика осталась, поскольку ни принципы, ни подходы, ни тем более психология охранителей существенных изменений не претерпели. Изменились только внешние обстоятельства.

Как реакция на эти изменения в 1995 году, уже на излете романтической мечты об открытом обществе, был принят, не во всем, возможно, удачный, но достаточно здравый Закон о гостайне. В соответствии с этим Законом был определен список ведомств, которым поручалось в пределах своей компетенции создать перечень сведений, подлежащих засекречиванию. Потом этот список был, правда, существенно расширен, что заметно нарушило логику закона, но я сейчас не об этом. А о том, что первым в этом списке, естественно, числилось Министерство обороны.

10 августа 1996 года министр обороны своим приказом такой перечень утвердил и ввел в действие. И выявилась та самая логика, о которой сказано выше. Прежде всего, в соответствии с этой логикой и вопреки здравому смыслу, государственной тайной, по этому приказу, был объявлен… сам перечень. Т.е. тайной является все, что входит в перечень, а что туда входит – тайна! И вполне может быть (поскольку я этого перечня в глаза не видел), что писать об этом в колонке для выходящей в Париже газеты является преступлением и соответствующий пункт под трехзначным номером уже дает право привлечь меня к ответу наряду с Никитиным, Пасько, Сутягиным или Сойфером.

Но я рискну. По случаю маленького праздника на нашей улице, о котором – ниже. Секретными, например, по этому списку были объявлены:

сведения о потерях вооружения и военной техники – как в военное, так и в мирное время;

сведения о безвозвратных потерях личного состава (и в военное, и в мирное, и дома, и за его пределами);

сведения о заболевании личного состава АПЛ (атомных подводных лодок), раскрывающие характер поражений от воздействия ионизирующих излучений, или вообще – личного состава в результате работы с радиоактивными, ядовитыми веществами, агрессивными жидкостями, лазерными устройствами и т.д. и т.п.;

сведения о совершенных особо опасных государственных преступлениях и еще более шестисот пунктов.

Вы только представьте, какую синекуру устроили себе наши военные: что они ни сделают, все последствия их недосмотров, разгильдяйства, нераспорядительности и наплевательства, несовершенства техники и управления ею – все секретно. И каждый, кто посмеет об этом заговорить – государственный преступник, шпион, мерзкий предатель отечества. Именно на этом перечне основаны обвинения в адрес большинства так называемых шпионов в процессах последних шести лет.

И вот 12 сентября 2001 года один из этих якобы шпионов – Александр Никитин – бывший каперанг, бывший арестант, а ныне – руководитель организации “Экология и правозащита” и его адвокат Юрий Шмидт, пять лет защищавший его последовательно и неотступно в военных и гражданских судах, вплоть до Президиума Верховного Суда и добившийся его полного оправдания, покусились, наконец, на основной источник всех бед – их жалоба на незаконность этого Перечня рассматривалась в Военной коллегии Верховного Суда. Как дипломатично излагает это Шмидт, “в ходе процесса в тактических целях Никитин свою позицию несколько скорректировал, сосредоточив внимание на десяти конкретных пунктах Перечня, противоречие которых Конституции России и Закону “О государственной тайне” было наиболее очевидно”. И жалоба эта впервые в истории новейшего российского правосудия пробила брешь в редутах обороны одноименного министерства. 10 пунктов Перечня признаны незаконными, включая пункт о секретности самого Перечня. Доказано, что пункты эти противоречат нормам законов, запрещающих относить сведения о чрезвычайных происшествиях и катастрофах, несущих угрозу безопасности и здоровью граждан и окружающей среды к категории секретных.

Пробоина нанесена. Вот только в прорыв пока никто не бросился. Пишут об этой победе мало, смутно и как-то нехотя, а Министерство, собрав остатки своих юридических и административных резервов, пытается навести на пробоину пластырь – подало жалобу на это решение в кассационную коллегию Верховного Суда. А лукавство Шмидта, которое я обозвал дипломатичностью, заключается в том, что, доказывая незаконность всего перечня, глядя в глаза военным юристам и военным судьям, они с Никитиным ясно увидели, что одним махом этот исторический дредноут не перевернешь. Откуда и появились “тактические цели” и скорректированная позиция.

Так что праздник – праздником, а насчет победы трубить в трубы пока рановато.

Будем надеяться, что и Кассационная коллегия поддержит решение Военной. Будем надеяться, что Минобороны не удастся включить это решение в какой-нибудь еще секретный перечень. Вот только – все ли тайное при этом станет явным? Свежо предание, да верится с трудом. Нет уж, лучше я призову своих сыновей поскорее нарожать мне внуков. Буду качать их люльку, напевая на мотив колыбельной: “Было тайным, станет явным, баюшки-баю. Я надеяться на это не перестаю”.

 
АЛЕКСЕЙ СИМОНОВ

Все новости

ФЗГ продолжает бороться за свое честное имя. Пройдя все необходимые инстанции отечественного правосудия, Фонд обратился в Европейский суд. Для обращения понадобилось вкратце оценить все, что Фонд сделал за 25 лет своего существования. Вот что у нас получилось:
Полезная деятельность Фонда защиты гласности за 25 лет его жизни