Статьи
27 Ноября 2000 года

ТОРЖЕСТВО ПРАВОСУДИЯ ИЛИ “СУТЬ ДЕЛА РОЛИ НЕ ИГРАЕТ”

ТОРЖЕСТВО ПРАВОСУДИЯ ИЛИ
“СУТЬ ДЕЛА РОЛИ НЕ ИГРАЕТ”
С.Е.Лец



Высшая точка недоумения – ступор, когда все мысли, слипшиеся как крылья чайки, попавшей в нефтяную лужу, внезапно теряют способность не только поднять вверх, а и сдвинуться, пошевелиться и ты, как эта чайка, тупо вращаешь по сторонам оловянным глазом не в силах даже испугаться.


Это малоприятное ощущение постигло меня дважды и оба раза после оглашения вердиктов Военной коллегии Верховного Суда России. И оба раза это было связано с делом Григория Пасько.


Первый раз это случилось полтора года назад, когда высокий Суд рассматривал наше ходатайство об изменении меры пресечения Григорию, сидящему во владивостокской тюрьме. Следствие было окончено и на судейском столе громоздились привезенные в Москву девять толстенных томов дела. Нас, защитников Пасько было четверо: два адвоката и два общественника. Нам противостоял, а точнее противосидел полковник-прокурор с невыразительным, безликим лицом.


Судьи вежливо и доброжелательно с соблюдением всез процессуальных правил выслушали все наши доводы.


Что за год с лишним тюрьмы Пасько несколько раз вынужден был ложиться в тюремную больницу.


Что он более всех других заинтересован в том, чтобы предстать перед судом и доказать свою невиновность.


Что его попытка уклониться от явки в суд была бы косвенным свидетельством его вины..


Что распускаемые следствием слухи о том, что Пасько попытается сбежать на Украину, бессмысленны и безумны.


Что наше ходатайство поддержано примерно 20 тысячами писем протеста с требованием предоставить ему равные со следствием возможности в процессе, т.е. чтобы судили его открытым судом, вольного, а не заключенного.


Что никакой возможности оказать давление на суд или свидетелей он, находясь на воле, уже не имеет, даже если бы захотел.


Что он признан Международной Амнистией узником совести, а это значит, что перед лицом всего мира . . .


. . . там было еще с десяток резонов и каждый из них был внимательно выслушан.


Прокурор привел только один довод.


- В деле, - сказал он, - не обнаружено никаких процессуальных нарушений и . . . – солгал.


В течение следующих шести месяцев пока Григория возили в суд из владивостокской тюрьмы процессуальные нарушения обнаруживались на каждом шагу и выявлялись они при рассмотрении чуть ли не каждого вменяемого в вину Пасько эпизода, включая фальсификацию протоколов, засекречивание несекретных материалов задним числом, отсутствие независимых экспертиз и так далее и тому подобное.


Но три военных судьи, которым зачем-то везли через всю страну эти девять томов, похоже в них даже не заглянули. Когда в своем решении они бестрепетно повторили слова прокурора, даже не потрудившись рассмотреть хотя бы один из приведенных нами доводов, я долго и тупо мямлил что-то несусветное вроде “это уж чересчур” или “не может быть”. Ступор – это и есть внезапная твоя тупость.


Неделю назад, в другом составе с другим , не менее бесцветным прокурором – полковником три московских генерала от юстиции рассмотрели протесты военной прокуратуры и защиты на приговор военного суда Тихоокеанского флота.


На этот раз нас было пятеро: считая самого Пасько, освобожденного из-под стражи более года назад в связи с тем, что суд во Владивостоке снял с него обвинение в государственной измене в форме шпионажа, потому что тамошним военным прокурорам не удалось доказать ни одного из вменяемых ему преступлений, но . . . нельзя же объявить всему свету, что два десятка следователей ФСБ зря просиживали штаны и ели хлеб целых полтора года – и суд не нашел ничего лучше как обвинить Пасько в превышении служебных полномочий, дать ему за это три года тюрьмы и освободить по амнистии в зале суда.


По странному стечению обстоятельств между арестом Пасько 20 ноября 1997 года и этим заседанием Военной коллегии прошло ровно три года. И возможностей у судей ровно три: отменить приговор и объявить Пасько ни в чем не виновным, утвердить приговор, присоединившись к нелепому решению или отправить дело на новое судебное разбирательство.


Те же девять томов дела, о которых уже никак не скажешь, что процессуальных нарушений в них нет, ибо частное определение, которое вынес в адрес следствия владивостокский суд гласит, что в деле имеются сфальсифицированные следствием доказательства, те же четыре защитника, да сам Пасько, которого председательствующий все время именует осужденным. И приговор, юридически беспомощный, потому что невозможно грамотно доказать, что если журналист пишет статьи ласкающие начальственный слух, то это входит в его служебные полномочия, а если пишет о том, как начальство отдает преступные распоряжения, губящие акваторию дальневосточных морей, сеющие там радиоактивные отходы, по принципу “после нас хоть потоп”, то это он полномочия превышает.


Прессу из зала выставили. Даже депутатов парламента не допустили, потому что, как предупредил прокурор, ему придется вести речь о предметах, окутанных государственной тайной. Как участник этого действа, свидетельствую, что единственной государственной тайной было то, что прокурору нечего было сказать, нечем подкрепить слабые доводы нахраписто беспомощного следствия. А о наших ожиданиях могу сказать одно: мы рассчитывали на худшее, что не обременяя себя излишней тщательностью в анализе дела и не озабоченный судьбой осужденного, суд проштампует пусть безграмотное, но по крайней мере осмысленное решение суда первой инстанции: Пасько – не шпион и нет сколько-нибудь внятных доказательств, что это не так.


Ведь что получается? Еще Пасько сидел в тюрьме, а его обвинители начали расти в чинах и должностях. Пасько вышел на свободу, а они повсеместно объявляли его шпионом и не несли за это никакой ответственности. Пасько хотел снять, наконец, с себя погоны и стать не военным, а просто журналистом – не дали, три его рапорта остались нерассмотренными. Пасько хотел работать, но из военной газеты его уволили, а всякий раз как он публиковал где-то в гражданских изданиях свои статьи, туда являлись орлы из ФСБ или военной прокуратуры и вежливо советовали редакторам больше не печатать предателя, угрожая всевозможными репрессиями и газете и ее редакторам. Да должна же быть хоть какая-то справедливость в этом государстве! Пусть хромая и одноглазая, но хоть какая-то.


Увы! Когда я услышал, что судьи после двухчасового совещания решили предоставить владивостокским коллегам возможность поучиться писать более обоснованные обвинительные приговоры, я понял, что суд у нас, конечно, есть. А правосудия, нет. Как не было, так и нет. И вот это чувство тупого бессилия надо преодолеть. Потому что все начинается изнова: комитет по защите Григория Пасько возобновляет свою работу.

Алексей Симонов,
президент Фонда защиты гласности

Для еженедельной колонки в газете “Русская мысль” - написано 27.11.2000

Все новости

ФЗГ продолжает бороться за свое честное имя. Пройдя все необходимые инстанции отечественного правосудия, Фонд обратился в Европейский суд. Для обращения понадобилось вкратце оценить все, что Фонд сделал за 25 лет своего существования. Вот что у нас получилось:
Полезная деятельность Фонда защиты гласности за 25 лет его жизни