Новостная лента
16 Февраля 2009 года

Более 150 журналистов были убиты в России за последние 15 лет.

 (ENGLISH VERSION)

Джон Кроуфут,
аналитик Международной федерации журналистов.

13 февраля 2009 года.

Комментарий к недавнему интервью генерал-майора милиции Валерия Грибакина

В начале февраля начальник Управления общественных связей МВД России генерал-майор милиции Валерий Грибакин сообщил агентству ИТАР-ТАСС, что «число случаев, когда с журналистами расправляются за их публикации и расследования, в процентном отношении невелико». Для иллюстрации своего утверждения об основных причинах насильственных смертей журналистов в России, он привел восемь примеров, взятых за последние пять лет. В то же время генерал подчеркнул, что «безусловно, убийства журналистов находятся на особом контроле у руководства ведомства, начальников оперативных департаментов министерства» (http://www.mvd.ru/press/interview/6115/ ).

Обнадеживает то, что МВД относится к убийствам журналистов как к особым случаям и если, как можно понять из слов генерала Грибакина, милиция ведет отдельную статистику таких убийств. И очень важно, чтобы они это делали.  Часто, как говорит он, смерть журналиста является результатом уличной преступности, от которой страдают все россияне и приезжие, либо это последствия бытовых раздоров. Однако другие случаи смертей журналистов требуют особого внимания со стороны опытных следователей. Некоторые смерти являются запланированными убийствами, и тогда необходимо определить и привлечь к ответственности не только исполнителей, но и тех, кто заказал убийство и заплатил за него. В некоторых случаях преднамеренные убийства замаскированы под обычные преступления или выглядят как смерть от других причин. Только самое тщательное и настойчивое расследование может установить, как и почему погиб журналист, и гарантировать, что все виновные предстали перед судом.

Интервью генерал-майора Грибакина появилось как ответ на недавнее наглое убийство среди бела дня адвоката Станислава Маркелова и журналистки Анастасии Бабуровой. Начиная с 1993 года журналисты сами записывают смерти своих коллег (по любым причинам), так что возможно и необходимо включить убийство 19 января в эти временные рамки и более широкий контекст. Это показывает, по меньшей мере, меняется ли что-либо к лучшему, или к худшему, или все остается как было.

Информация, накопленная «Фондом защиты гласности» (ФЗГ) и «Центром экстремальной журналистики» (ЦЭЖ) о смертях и исчезновениях в России более трехсот журналистов и других работников СМИ за последние 15 лет, теперь при содействии Международной федерации журналистов собрана в единой базе данных. Скоро она будет доступна всем. Тогда можно будет объективно оценить наиболее частые и вызывающие недоумение разногласия по поводу цифр. А пока те, кто хочет узнать, как журналисты оценивают восемь примеров, приведенных генералом Грибакиным в интервью, или случаи, упоминаемые далее, могут обратиться на вебсайты двух наблюдателей, и в частности, на сайт «Мемориум» (www.memorium.cjes.ru), где собрано и систематизировано огромное количество материалов.

Почему приводятся примеры лишь с 2002 года?

При внимательном прочтении интервью генерала Грибакина возникают некоторые вопросы. Так, все примеры, которые он приводит, относятся к периоду после 2001 года. Интересно, почему?

В Уголовном кодексе РФ убийство и умышленное причинение тяжкого вреда здоровью, повлекшее по неосторожности смерть потерпевшего (статьи 105 и 111, п.4 соответственно) относятся к самым серьезным преступлениям против личности, поэтому к ним не применяется срок давности. Расследование продолжается, дело остается открытым до тех пор, пока не будет пойман преступник. Не так давно, например, российской общественности объявили, что заказное убийство в 1995 году Владислава Листьева до сих пор активно расследуется. К моменту первого упомянутого генералом Грибакиным случая убийства Валерия Батуева 31 марта 2002 года (не 2003, это, очевидно, опечатка в интервью ИТАР-ТАСС) более сотни журналистов уже стали жертвами убийств. Так почему же он ссылается лишь на последние несколько лет?

Возможно, есть простое и понятное объяснение.

В 1990-х, похоже, правоохранительные органы с трудом справлялись с потоком убийств, захлестнувшим Россию в результате приватизационных битв и роста преступности вообще. В 2008 году произошло 48 заказных убийств, говорит генерал Грибакин; в 1990-х милиция ежегодно регистрировала несколько сотен таких профессиональных убийств. Тогда случаи убийств журналистов почему-то не были должным образом расследованы. Очень редко кто-либо привлекался к ответственности, и только в 1997 впервые вынесен обвинительный приговор виновнoму в одном из таких убийств. По трети убийств, совершенных в этот период, у наблюдателей нет никакой информации о расследовании. Родственники и коллеги журналистов, главные источники информации для наблюдателей, не знают, проводилось ли расследование, насколько оно продвинулось, пока не было приостановлено или закрыто. Если у милиции есть своя база данных по убийствам журналистов, было бы полезно сравнить сведения по этим многочисленным насильственным смертям. И тем, кто оплакивает своих близких, тоже стало бы, вероятно, легче, знай они немного больше о результатах расследования, независимо от того, сколько времени уже прошло. Кто знает, может быть, некоторые из этих смертей входят в число 875 преступлений такого рода, совершенных ранее и наконец, по словам генерала Грибакина, раскрытых в прошлом 2008 году?

В это время число убийств журналистов росло с угрожающей быстротой: в 1995 году – первый пик (16), в 2002 снова достигло наивысшей точки в 20 зарегистрированных убийств. Нехватка информации или видимой деятельности правоохранительных органов создало общую неопределенность в отношении мотивов таких убийств журналистов. Это привело к тому, что у российских наблюдателей сложилась традиция предполагать, что любая гибель журналиста может быть связана с его/ее работой, до тех пор, пока не будет доказано обратное. Все обстоятельства этих насильственных и преждевременных смертей поэтому подробно записывались. Сегодня эти записи можно сравнить с официальной документацией за этот же период и увидеть, наряду с другими фактами, разбирались ли с гибелью журналистов иначе, чем со всеми остальными случаями смертей.

Следовательно, утверждение генерала Грибакина о том, что «общая раскрываемость по этому виду преступлений [убийства и покушения, JC] сегодня достигает 88 %» нуждается в пояснении. Поставленное в заголовок интервью ИТАР-ТАСС, оно явно не применимо к убийствам журналистов с 1993 года. За последние пять лет степень раскрываемости таких преступлений повысилась. Тем не менее, в общем лишь 48 из 159 зарегистрированных убийств было раскрыто с точки зрения милиции; суды, однако, не всегда были убеждены в качестве этих расследований (см. далее). Эти 88 % раскрытых убийств относятся не к журналистам и не к успехам милиции в борьбе с этим видом преступления с 2003 года, а только к милицейским записям за прошлый год.

Следует добавить, что впечатляющая степень раскрываемости (в 2006 году она составила 83 %) относится к задокументированным убийствам. По оценкам милицейских экспертов, 25 и более процентов всех убийств в России не документируется (о них не заявляют, их не регистрируют и т.д.). В этом отношении положение журналистов лучше, чем остального населения в целом. Союз журналистов России и, в частности, ФЗГ и ЦЭЖ, в течение нескольких лет тщательно записывали все случаи гибели журналистов по всей стране. Вряд ли с 2000 года они пропустили смерть хотя бы одного журналиста в результате несчастного случая, военных действий или убийства.

Слово «раскрыто» тоже нуждается в разъяснении. Это не всегда значит, что преступники были задержаны, им предъявлено обвинение и они предстали перед судом; это означает, что милиция определила для себя, кто совершил преступление, и передала дело в прокуратуру. Сопоставив такие милицейские записи с вероятным общим числом убийств и сравнив эти числа с данными из отдела юстиции Верховного суда о судебных процессах по убийствам, можно увидеть, что ежегодно 75 процентов таких преступлений рассматривается в суде.

Наконец, что наиболее важно, эти цифры являются обобщением.

Они составляют среднее значение для огромной страны, находящейся на седьмом месте в мире по численности населения. Для Москвы и Санкт-Петербурга официальные данные о раскрываемости убийств и покушений несомненно ниже 88 процентов. Эта статистика охватывает все виды убийств. Число заказных убийств с 1990-х значительно сократилось. Министерство внутренних дел в 2006 году признало, что раскрывается лишь 10 % таких сложных убийств; это очень важно применительно к случаям гибели журналистов, так как около тридцати задокументированных смертей известны как заказные убийства (либо существует сильное подозрение на таковое).
 

Документация и статистика ФЗГ и ЦЭЖ

Вышсказанное, надеюсь, проясняет то, что утверждение генерал-майора Грибакина говорит (или не говорит) нам о гибели журналистов России. Позвольте предложить несколько фактов и примеров из нашей собственной статистики за последние 15 лет, чтобы сравнить с его примерами и выводами.

Более трехсот журналистов умерли насильственной или преждевременной смертью, а также исчезли в России с 1993 года (в это число входят 9 иностранных журналистов). Некоторые погибли при военных действиях; несколько человек скончались в результате терактов; многие стали жертвами ДТП на смертоносных российских дорогах. В 2007 году по этим и иным причинам погибли 16 журналистов и других работников СМИ. Когда генерал Грибакин упоминает 361 сотрудника (и сотрудниц?) милиции, погибших в 2008 году, эти цифры, возможно, включают и дорожно-транспортные происшествия во время их работы: из его слов нельзя заключить, что все они стали жертвами нападений.

Убийство можно выделить как самую частую причину гибели журналистов. Почти 160 задокументированных смертей произошли в результате умышленного убийства или злостного нападения. Лишь в очень немногих случаях милиция была несогласна с определением преступления. По настоянию родных и коллег погибших в милиции регистрировали преступление и начинали расследование. Причина некоторых других смертей все еще остается предметом разногласий.

Журналисты подозревают, что не все ясно в случаях гибели коллег, но это не всегда признается соответствующими властями. Наиболее драматично дело отравления в 2003 году Юрия Щекочихина. В течение четырех лет правоохранительные органы утверждали, что депутат Думы и заместитель главного редактора «Новой газеты» умер от сильной аллергии. Лишь в конце 2007 года его смерть была переклассифицирована как убийство, и началось расследование. База данных показывает более 20 случаев подобной неопределенности. Смерть в 2005 году Павла Макеева, молодого (21 год) репортера из Ростовской области наступила, как предполагали, в результате наезда, когда водитель скрылся; остаются, однако, подозрения, что его сбили намеренно и оставили умирать от потери крови.

Естественно, одного милицейского расследования недостаточно для подтверждения причин смерти, мотивов убийства и осуждения виновных. Доведение дела до суда может дать больше уверенности в правильном определении преступников и их мотивов. Из 159 задокументированных случаев убийств журналистов 40 дошли до суда, что привело к осуждению виновных в 36 случаях и к оправданию в четырех. Не все судебные процессы являются удовлетворительным завершением расследований. Генерал Грибакин упоминает недавнее (июль 2008) осуждение в Таджикистане обвиняемых в убийстве Ильяса Шурпаева. Медиа-наблюдатели (www.cjes. ///) высказали серьезные сомнения в качестве судебной процедуры и доказательств, на основании которых были осуждены виновные. За последние 15 лет в России только дважды перед судом вместе с исполнителями убийств журналистов предстали заказчики этих преступлений.

Список таких серьезных и сложных дел открыт 17 октября 1994 года, когда с помощью заложенной в портфель бомбы убили Дмитрия Холодова. Это было недвусмысленной и явной провокацией. С тех пор некоторые смерти были замаскированы под дорожные и авиационные аварии, пресловутую смертельную аллергическую реакцию. Большей частью, однако, они проходят как обыденные и слишком частые результаты уличной преступности либо бытовых конфликтов, которым подвержена вся Россия и ее столица в особенности. Среди случаев гибели журналистов, следовательно, именно убийства составляют наивысший уровень неопределенности в части мотивов преступления.

Российские и международные наблюдатели убеждены, что 13 смертей журналистов в России были умышленными заказными убийствами. Еще 34 случая убийств вызывают более или менее сильное подозрение, что нападение было связано с работой жертвы. Однако без настойчивого и тщательного расследования, поддерживаемого властями, такие дела не дошли до суда или, если дошли, то осуждены только исполнители. Заказное убийство, таким образом, составляет по меньшей мере десятую часть всех смертей, а неопределенность, окружающая более тридцати случаев убийств и гибели в результате тяжких телесных повреждений, означает, что треть всех убийств может быть связана с выполнением журналистами профессионального долга. В любом случае это плохо согласуется с оценкой генерал-майора Грибакина, что часть таких случаев в общем числе преступление «невелика».

География таких смертей

Последним, очень важным моментом является то, где произошли все эти убийства и нападения со смертельным исходом.

Журналисты погибали во всех семи федеральных округах и в 8 из 10 временных поясов Российской Федерации. В большинстве мест такое преступление является из ряда вон выходящим. Лишь в небольшом числе российских городов за последние 15 лет был убит не один, а более журналистов. Дурной славой отличается в этом смысле Тольятти: убито пять главных редакторов. Санкт-Петербург, Челябинск и Смоленск тоже насчитывают по нескольку убийств каждый. Но что наиболее тревожно, только в одном из этих городов виновные были привлечены к суду.

Однако нет нужды отправляться в глухие отдаленные районы, чтобы найти эпицентр таких преступлений в Российской Федерации. Самым опасным местом для журналистов с 1994 года является не военная Чечня, но мирная Москва. Более 36 журналистов были убиты здесь. В свете последнего убийства журналиста в Москве этот факт несомненно требует признания и соответствующей реакции. Согласно нашим данным, по делам таких убийств в политической и медийной столице России состоялось только 7 судебных процессов, приведших к вынесению 4 обвинительных и 3 оправдательных приговоров. Большинству ответственных за совершение таких убийств в Москве власти все еще должны предъявить обвинения.





OVER 150 JOURNALISTS HAVE BEEN MURDERED IN RUSSIA DURING THE PAST 15 YEARS

John Crowfoot
IFJ analyst

13 February 2008

A commentary on the recent interview by Major-General Gribakin (police)

On 4 February Major-General Valery Gribakin told Itar-TASS that the “number of instances when revenge is taken on journalists for their publications and investigations is, as a percentage of the whole, not large”. To illustrate his assertion about the main reasons for violent deaths among journalists in Russia, the head of public relations at the Ministry of Internal Affairs gave eight examples from the last seven years. At the same time, the general stressed that “those in charge of the ministry and its operative departments, of course, keep a special watch over the killing of journalists,” (http://www.mvd.ru/press/interview/6115/ ).

If the Ministry of Internal Affairs treats the murder of journalists as a special case and, as the general implies, the police keep a separate record of these killings, it is reassuring to know. It is also important that they do so. In many cases, as he says, the deaths are the result of street crime, to which all Russian citizens and visitors to the country are prone, or they arise from personal and domestic disputes. Other fatalities among journalists, however, demand the special attention of experienced investigators. Some of these deaths are planned assassinations in which those who ordered and paid for the killing must also be identified and charged if the crime is to be solved. In certain instances, targeted killings have been disguised as ordinary crimes or as death from other causes. Then only the most careful and determined investigation can uncover how and why a journalist died and ensure that all responsible are brought to justice.

General Gribakin’s remarks follow the recent shocking daylight killing of lawyer Stanislav Markelov and journalist Anastasia Baburova. Since 1993 journalists themselves have been recording the deaths of their colleagues from all causes, and it is both possible and necessary to set the 19 January murders in that longer time-frame and wider context. This shows, if nothing else, whether things are getting better or worse or if they remain much the same.

The information accumulated by the Glasnost Defence Foundation (GDF) and the Centre for Journalism in Extreme Situations (CJES) about the deaths and disappearances of more than three hundred journalists and media workers in Russia over the past 15 years has now been gathered, with the help of the International Federation of Journalists, into a single data base. This will soon become accessible to everyone. Then some of the more frequent and disconcerting disagreements about figures can be objectively assessed. In the meantime those who want to see how journalists have classified the eight cases cited by General Gribakin, or those mentioned further in this text, can go to the websites of the media monitors and, in particular, refer to the Memorium site (www.memorium.cjes.ru) where material about dozens of cases has been systematically collected and arranged.

Why only give examples since 2002?

On examining the general’s comments certain questions arise. For instance, all the examples he gives of homicide and attempted murder refer to the period after 2001. We may wonder why that is.

Murder and manslaughter are classed in the RF Criminal Code as the most serious offences against the individual (§§ 105 and 111.4) and as such are crimes without statute of limitation. The investigation continues, and the case remains open, until the killers are apprehended. Not so long ago, for instance, the Russian public were told that the investigation into the 1995 contract killing of Vladislav Listyev was still being actively pursued. By the time of the first case mentioned by General Gribakin, the murder of Valery Batuyev on 31 March 2002 — not in March 2003, there is a misprint, evidently, in the Itar-TASS interview — more than one hundred journalists had already fallen the victims of homicide. So why only refer to the last few years?

Perhaps there is a simple and understandable explanation.

In the 1990s, it would seem, the law enforcement agencies could barely cope with the wave of murders and killings unleashed in Russia by privatisation wars and general criminality. There were 48 contract killings in 2008, says General Gribakin; in the 1990s the police recorded several hundred such professional assassinations each year. For whatever reason, cases of homicide involving journalists were not then satisfactorily investigated. Very rarely, at least, was anyone detained and not until 1997 were any of those responsible successfully prosecuted in court. For a third of the homicides committed in that period monitors have no information at all about any investigation by the police or the prosecutor’s office. The journalists’ relatives and colleagues, the monitors’ chief informants, do not know whether an investigation was conducted or how far it progressed before it was halted or closed. If the police have their own data base concerning homicide of journalists, it would be helpful to compare entries for these numerous violent deaths and only charitable to those bereaved to know a little more about the outcome of such investigations, however many years may since have passed. Who knows, perhaps some of these deaths are among the 875 cases from previous years, mentioned by the general, that were finally solved in 2008?

At the time homicides among journalists were increasing at an alarming rate: they reached a total of 16 deaths in 1995 and would peak again in 2002 with 20 recorded homicides. The lack of information or apparent activity on the part of the law enforcement agencies created a general uncertainty about the motives behind such killings of journalists. As a result there grew up a tradition among Russia’s media monitors of assuming, until proved otherwise, that any killing of a journalist might be due to professional reasons: the details and circumstances of all such violent and premature deaths were therefore recorded. Today these records can be compared with official documentation for the same period and will show, among other things, whether journalists were treated differently to the rest of the population.

General Gribakin’s assertion that “88% of such crimes [homicides and attempted murders, JC] are solved today” stands in need of clarification, therefore. Chosen as a title for the entire interview given to Itar-TASS, it certainly does not apply to the homicide of journalists since 1993. Over the last five years the clear-up rate for these crimes has been improving. Overall, however, only 48 of the 159 recorded murders have been solved to the satisfaction of the police; the courts have not always been as convinced by such investigations (see below). The 88% of solved homicides refers neither to journalists nor to police handling of the crime since 2003, but only to police records for last year.

It should be added that the impressive clear-up rate (in 2006 it was said to be 83%) refers to those homicides that are registered. Police experts themselves estimate that over 25% of all homicides in Russia are not recorded (reported, registered, etc). In this respect journalists have been better served than the population as a whole. The Russian Union of Journalists and, in particular, the two media monitors GDF and CJES, have for years been carefully recording all fatalities among journalists anywhere in the country. Since 2000 it is doubtful that they have overlooked the death of a single journalist in a fatal accident, combat situation or by homicide.

The term “solved” itself requires elaboration. It does not always mean that the offenders have been apprehended, charged and brought to court — merely that the police have identified, to their own satisfaction, who committed the crime, and then passed the case to the prosecutor’s office. Adjusting such police records to the likely total number of murders, and comparing those figures with data for murder trials from the judicial department of the Supreme Court, it would seem that 75% of such offences come to court in any one year.

Finally, and most important, this figure is a vast generalisation.

It offers an average for an enormous country with the seventh largest population in the world. The official clear-up rate for homicide and attempted murder in Moscow or St Petersburg is certainly lower than 88%. The statistic also covers every type of homicide. The number of contract killings is significantly reduced compared to the 1990s. In 2006 the Ministry of Internal Affairs admitted to “solving” only 10% of such complex murders: this is most relevant to the deaths of journalists because up to three dozen of the recorded fatalities are known, or strongly suspected, to have been contract killings.

GDF and CJES documentation and statistics

The preceding comments clarify, we hope, what Major-General Gribakin’s assertions do and do not actually tell us about the deaths of journalists in Russia. Let us offer a few facts and examples from our own statistics of the last 15 years to set beside his examples and deductions.

Over three hundred journalists have died violent or premature deaths, or have disappeared, in Russia since 1993. (The total includes 9 foreign journalists.) Some have been killed in combat situations; a few have died in terrorist acts; a great many have been the victims of traffic accidents on Russia’s deadly roads. Sixteen journalists and media workers died from these and other causes in 2007. Incidentally, when General Gribakin refers to the 361 policemen (and women?) who died in 2008, his figure also perhaps includes traffic accidents occurring in the course of duty: it would seem from his phrasing that not all those killed were the victims of violent attacks.

The greatest single cause of death among journalists remains homicide. Almost one hundred and sixty recorded deaths are attributable to murder and manslaughter. In very few instances have the police disagreed with this evaluation of the offence. At the insistence of the dead man or woman’s colleagues and relations, they have registered the crime and begun to investigate. The cause of certain other fatalities remains the subject of dispute.

Journalists continue to suspect foul play in the deaths of their colleagues but this has not always been acknowledged by the relevant authorities. The most dramatic case is the poisoning in 2003 of Yury Shchekochikhin. For four years the law enforcement agencies insisted that the Duma deputy and deputy chief editor of Novaya gazeta had died from a severe allergy. Only in late 2007 was the death reclassified as murder and an investigation begun. The data base reveals over twenty other cases of similar uncertainty. The death in 2005 of Pavel Makeyev, a 21-year-old reporter from the Rostov Region, was supposedly a hit and run case; the suspicion remains that he was deliberately run down and then left to bleed to death.

A police investigation is not sufficient in itself, naturally, to confirm the causes of death and the motive for a murder and to convict the guilty. Getting to court can provide much more certainty about the correct identification of the culprits and their motivation. Trials have been held for 40 of the 159 recorded murders of journalists, leading to 36 convictions and four acquittals. Not all trials prove a satisfactory conclusion to such investigations. General Gribakin mentions the July 2008 conviction in Tajikistan of those accused of killing Ilyas Shurpayev on 21 March last year. One of Russia’s monitors has raised serious doubts about the validity of the trial and the evidence on which the men were convicted (www.cjes. ///). Only twice in the past 15 years in Russia have those who ordered the killing of a journalist faced prosecution in court, alongside the men they hired to carry it out.

The litany of these more serious and complicated cases began on 17 October 1994 with the assassination of Dima Kholodov by a booby-trapped briefcase. That act was an unambiguous and unmistakable provocation. Since then some deaths have been disguised as road accidents, air crashes and, famously, as a fatal allergy. For the most part, however, they are passed off as the mundane, all too frequent (and often drink-fuelled) street crimes or personal disputes that plague Russia and its capital, in particular. Among the causes of death among journalists it is homicide, therefore, which produces the highest level of uncertainty concerning motive.

Local and international monitors are convinced that 13 of the deaths of journalists in Russia have been deliberate targeted killings. A further 34 cases of homicide arouse more or less strong suspicions that the motive for the fatal attack was professional. Yet without determined and expert investigation, backed by the authorities, these cases have not reached the courts or, when they do so, only prosecute the perpetrators of the act itself. Targeted killings thus make up at least one tenth of the total and the uncertainty surrounding over thirty more cases of murder and manslaughter means that a third of all homicides are suspected of being linked to the dead journalist’s profession. On any definition that fits poorly with Major-General Gribakin’s estimation that the proportion of such cases within the total is “not large”.


The geography of such fatalities

One last, very important point concerns where these murders and fatal attacks take place.

Journalists have died in all the seven Federal Districts and across 8 of the 10 time zones of the Russian Federation. In most places such a crime is an unusual occurrence. Only in a handful of Russian cities has more than one journalist ever been killed in the past 15 years. Togliatti with its five murdered chief editors is justly notorious. St Petersburg, Chelyabinsk and Smolensk also have several murders apiece and, what is more disturbing, in only one of those cities have any of those responsible been brought to trial.

Yet there is no need to travel to wild and remote regions to find the epicentre of this particular crime within the Russian Federation. The most dangerous place for journalists in Russia since 1994 has not been wartime Chechnya but peacetime Moscow. No less than 36 journalists have been murdered there. Following the latest killing of a journalist in Moscow, this fact surely demands recognition and response. According to our data, there have been only 7 trials for such killings in Russia’s political and media capital, leading to 4 convictions and 3 acquittals. Those responsible for the great majority of these murders in Moscow have yet to be charged or prosecuted.


Все новости

Последние обновления
25 Июля 2014 года

Glasnost defence foundation digest No. 666

18 Июня 2014 года

Glasnost defence foundation digest No. 665

Погибшие журналисты
Нападения на журналистов

База данных
«Россия – конфликты в СМИ»

База данных
Журналисты, погибшие в России
совместный проект Международной федерации журналистов, Центра экстремальной журналистики и ФЗГ
Деятельность ФЗГ поддерживается Норвежским Хельсинским комитетом Норвежский хельсинкский комитет